Исландия не убила Пьера Стурлуссона сразу, и это была её ошибка. Остров, привыкший ломать хребты слабым, недооценил отчаяние игрока, которому нечего терять.

Пьер не собирался умирать. Та ночь на берегу, когда он готов был пустить пулю в лоб, стала поворотной. Он выслеживал Исадору не из любопытства, а как голодный волк выслеживает добычу, надеясь на остатки пиршества. Он крался по лавовому полю, сбивая в кровь руки о застывший камень, пока не увидел их.

В лунном свете, пробивающемся сквозь рваные тучи, стояла Исадора. А рядом с ней возвышалась гора, которая вдруг зашевелилась.

Это была не скала. Это была женщина. Ростом в два человеческих, с кожей, похожей на гранит, поросший мхом, и носом, напоминающим корневище старого дерева. Тролль. Настоящий, из плоти и камня, о которых шептались пьяные матросы в портовых кабаках Копенгагена.

Пьер перестал дышать. В его голове, где ещё минуту назад царил хаос суицидальных мыслей, вдруг щёлкнул затвор. Страх исчез. На его место пришёл холодный, звенящий расчёт. Если здесь есть монстры, значит, есть сила. А если есть сила, её можно использовать.

Он вышел из тени. Не как испуганный чужак, а как хозяин положения, выходящий к столу с роял-флешем.

— Bonsoir, mesdames, — произнёс он, отвесив изящный поклон, словно находился в Версале, а не посреди ледяной пустыни. — Простите, что прерываю вашу беседу.

Великанша дёрнулась, и земля под ногами Пьера дрогнула. Она уставилась на него огромными, как блюдца, глазами, в которых плескалась смесь ужаса и... надежды?

— Ой! — голос троллихи прозвучал как камнепад в ущелье. Она прижала огромные ладони к груди. — Это Он!

Исадора мгновенно встала между ними. Её зелёные глаза сузились, превратившись в две опасные щели.

— Уходи, Пьер, — прошипела она. — Ты не понимаешь, на что смотришь.

— О, я прекрасно понимаю, — Пьер улыбнулся той самой улыбкой, которой он когда-то очаровывал вдов парижских банкиров. Он смотрел не на ведьму. Он смотрел на троллиху. — Я вижу прекрасную даму, чья красота столь же величественна, как и эти горы.

Великанша Анжелика зарделась. Сквозь серый камень её щёк проступил странный, лиловый румянец. Она никогда не видела мужчин, кроме тех, что убегали от неё с воплями. А этот... Этот маленький, красивый человек в бархате не бежал. Он восхищался.

Исадора переводила взгляд с Пьера на Анжелику, и в её душе росло нехорошее предчувствие. Она знала старую балладу о рыцаре Маннелиге, которого полюбила горная троллиха. Но рыцарь отверг дары нечисти. Пьер же выглядел так, словно готов был принять не только дары, но и душу.

— Меня зовут Пьер, — он сделал шаг вперёд, игнорируя предостерегающий жест Исадоры. — И я ваш покорный слуга.
Так был заключен союз, страшнее которого эти земли ещё не видели.



Год пролетел, как один день полярного лета. У Стурлуссонов родился сын. Хутор, казалось, ожил. Но это была видимость. Над долиной сгущались тучи, и на этот раз они пришли не с моря, а с кафедры проповедника.

Преподобный Торфи был человеком новой формации. Пиетист, фанатик, он прибыл из Копенгагена с горящими глазами и Библией, в которой он подчеркнул каждое слово о каре Господней. Он был молод, тощ, и его вера была сухой и жесткой, как вяленая треска.

В то воскресенье дождь лил стеной, превращая землю в грязное месиво. Торфи отказался проповедовать в церкви. Он встал посреди площади, подставив лицо ледяным струям.

— Вы спрашиваете, почему гниёт зерно? — кричал он, и голос его перекрывал шум ветра. — Почему ваши овцы рождают уродов? Почему море не даёт рыбы?

Толпа молчала. Люди жались друг к другу, мокрые, голодные, напуганные.

— Потому что среди вас есть те, кто служит врагу! — палец пастора, похожий на коготь хищной птицы, указал в сторону жалкой лачуги на окраине. — Вы терпите ведьм! Вы покупаете у них амулеты вместо того, чтобы молиться!

Маргрет. Бедная, глупая Маргрет. Она не была ведьмой. Она была просто одинокой женщиной с дурным характером, которая любила прихвастнуть, что умеет заговаривать зубную боль. Она играла в загадочность, чтобы хоть как-то возвыситься над серыми буднями.

— Она отравила ручей! — взвизгнула жена бонда, чья корова пала вчера. Страх искал выход, и Торфи указал дверь.

Толпа качнулась. Это было похоже на сход лавины. Медленно, потом всё быстрее. В людях проснулось древнее, звериное желание — найти виноватого и уничтожить.

Исадора стояла в задних рядах, надвинув капюшон на глаза. Её рука сжимала Карту в кармане так сильно, что кожа трещала. Она видела, как Маргрет вытащили из дома за волосы. Видела, как её ударили лицом в грязь.

— Нет... — прошептала Исадора. Магия пульсировала в кончиках её пальцев. Одно слово. Один жест. Она могла бы вызвать молнию. Могла бы заставить землю разверзнуться.

— Не смей, — словно прозвучал в голове голос Гертруды. — Спасешь одну дуру — погубишь нас всех. Они ищут ведьму. Если ты покажешь силу, они найдут настоящую.

Маргрет кричала. Её затащили обратно в дом и подперли дверь бревном. Кто-то принес факел.

— Очистим огнем! — ревел Торфи, и его лицо в отблесках пламени казалось ликом демона, а не святого.

Крыша занялась мгновенно. Деготь и сухой торф вспыхнули, несмотря на дождь. Вопли Маргрет из-за двери были нечеловеческими. Они ввинчивались в уши, в душу.

Исадора стояла и смотрела. Она чувствовала себя предательницей. Каждая секунда криков Маргрет была гвоздем в её совесть. Но она не двинулась с места.

Взгляд её скользнул по толпе и встретился с глазами Пьера.
Француз стоял на пригорке, чуть в стороне от безумия. Он держал на руках своего годовалого сына. Он не кричал, не кидал камни. Он наблюдал. В его взгляде не было фанатизма пастора или ужаса крестьян. Там была холодная, аналитическая работа мысли.
Он смотрел на горящий дом, на беснующуюся толпу, а потом перевел взгляд на Исадору. Уголок его губ едва заметно дрогнул.

«Видишь? — говорил этот взгляд. — Вот чего они стоят, твои люди. Страх управляет ими. А кто управляет страхом — владеет миром».

Потом он посмотрел в сторону гор, где в пещере пряталась влюбленная в него троллиха. И Исадора поняла: он всё просчитал. Пастор делает грязную работу, нагнетая страх. Пьер же станет тем, кто предложит «защиту».
Когда крики в горящем доме стихли, Исадора развернулась и пошла прочь, чувствуя, как внутри неё что-то умирает.

Вечером она нашла Анжелику. Троллиха сидела у входа в пещеру, перебирая в огромных ладонях нитку дешевых стеклянных бус — подарок Пьера.

— Он чудовище, Анжелика, — сказала Исадора прямо. — Он использует тебя. Сегодня они сожгли женщину ни за что. Пьер стоял и смотрел.

Анжелика улыбнулась мечтательной, жуткой улыбкой, от которой у Исадоры мороз пошел по коже.

— Ты не понимаешь его, маленькая сестра, — прогудела великанша. — Он одинок. Как и я. Он сказал, что я — его единственная защита в этом жестоком мире. Он назвал меня своей королевой.

— Он назвал тебя своим оружием! — крикнула Исадора, но слова отскакивали от Анжелики, как горох от скалы.

— Он принес мне бусы, — упрямо повторила троллиха. — И он обещал, что скоро мы будем править этой долиной. Вместе.

Исадора поняла, что опоздала. Сладкий яд лести, смешанный с ложью, уже проник в каменное сердце.

Вернувшись в свою землянку, Исадора достала Карту. Руки её дрожали. Она высыпала на кожу горсть пепла — всё, что осталось от дома Маргрет.

Чернила на Карте взбесились. Линии закручивались в тугие узлы, чернея и пульсируя. Она видела надвигающуюся катастрофу. Это было не просто сожжение. Это было начало чего-то гораздо более темного.

Нити судьбы Пьера, Анжелики и многих других сплетались в удавку. Но где причина? Кто дернет за веревку?

Исадора смотрела на карту до рези в глазах, но ответа не было. Было только ощущение надвигающейся бури, по сравнению с которой сегодняшний пожар покажется искрой от кресала.

— Ты выиграл этот раунд, француз, — прошептала она в пустоту. — Но я умею ждать.

За окном выл ветер, и в его вое Исадоре слышался мотив старой песни: «Herr Mannelig, herr Mannelig, trolofven i mig...» Только теперь это была не просьба о любви. Это был приговор.