Одиночество в Исландии имеет свой запах. Оно пахнет мокрой шерстью, прогорклым жиром и холодным пеплом. Исадора знала этот запах слишком хорошо. С тех пор как Гертруда ушла с Одноглазым, единственным собеседником девушки оставался Йольский Кот. Собеседником он был специфическим.

— Ты снова жульничаешь, — заметил Кот, лениво вылизывая лапу размером с суповую тарелку. Он лежал на балке под потолком, и его хвост свисал вниз, гипнотически покачиваясь, как маятник часов судного дня.

— Я корректирую вероятность, — огрызнулась Исадора, не отрывая взгляда от Карты. Чернила на коже сегодня были густыми и тёмными, словно венозная кровь. — Видишь этот шторм у Вестманнаэйяра? Если я не сдвину его на два градуса к югу, рыбацкая лодка Йоуна перевернётся.

— И что? — зевнул Кот, обнажая клыки, способные перекусить хребет лошади. — Йоун станет отличным ужином для рыб. Круговорот жизни. Ты становишься сентиментальной, ведьма. Это тебя погубит.

Исадора промолчала. Кот был прав, и от этого было только горше. Она искала тепла, но находила лишь ледяное дыхание судьбы. Ей нужен был кто-то живой. Кто-то, с кем можно поговорить не о смерти и кишках, а о... о чём угодно.

Именно это желание привело её однажды к скалам на восточном побережье. Исадора любила это место: здесь океан с грохотом разбивался о чёрный базальт, заглушая мысли. Но сегодня шум прибоя перекрывали другие звуки.

Это был рев. Глубокий, утробный, от которого вибрировала диафрагма. Но в нём не было агрессии — только безграничное, вселенское горе.

Исадора, пригнувшись, скользнула за валун. То, что она увидела, заставило её замереть. В естественной пещере, укрытой от ветров, сидела великанша. Скесса. Её кожа напоминала замшелый камень, нос был похож на кривой корнеплод, а руки могли бы с лёгкостью вырывать сосны.

Но скесса плакала. Она сидела в окружении обломков кораблекрушения — ящиков, бочек, рваных парусов — и, сморкаясь в кусок дорогого бархата, читала книгу. Книгу!

— Pourquoi? — взвыла великанша, сотрясая своды пещеры. — Ну почему он не поцеловал её?!
Исадора моргнула. Французский. Троллиха читала французский любовный роман. Ситуация была настолько абсурдной, что страх испарился.

— Может быть, потому что автор решил растянуть интригу на второй том? — громко предположила Исадора, выходя из укрытия.

Скесса подпрыгнула, ударившись головой о каменный свод, и схватила дубину — обломок корабельной мачты.

— Кто здесь?! Уходи, человечка, или я сварю из тебя суп!

— Суп из меня выйдет так себе, одни кости да желчь, — спокойно ответила Исадора, поднимая руки. — Я ведьма. И я читала эту книгу. Там в конце они поженятся, а злобная графиня умрёт от чахотки.

Глаза-булыжники скессы округлились.

— Правда? — прошептала она с надеждой.

Так началась самая странная дружба в истории Исландии. Троллиху звали Анжелика. Имя она выбрала сама, вычитав его в одном из романов, которые море щедро выбрасывало на берег вместе с трупами моряков. Анжелика была романтиком, запертым в теле чудовища. Она знала наизусть сонеты и мечтала о любви, чистой и возвышенной, как в книгах.
Исадора приходила к ней раз в неделю. Они сидели у костра, который для Анжелики был просто свечкой, и читали. Для Исадоры это было окном в мир, который она потеряла, а для Анжелики — доказательством того, что красота существует.
Однажды, когда туман укрыл побережье молочным одеялом, Анжелика запела. Её голос, обычно похожий на камнепад, стал мягким и тягучим, как мёд.

— Herr Mannelig, herr Mannelig, trolofven i mig... — пела она.

Это была старая баллада. О троллихе, которая предлагала рыцарю дары — двенадцать мельниц, меч, рубашку из шёлка — лишь бы он взял её в жёны. В версии Анжелики рыцарь в конце бросал свой меч, обнимал троллиху, и они уходили в закат, счастливые.

— Красиво, — тихо сказала Исадора, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Очень красиво, Анжелика.

— Это про нас, — улыбнулась скесса кривым, полным жёлтых зубов ртом. — Любовь побеждает всё. Даже разницу в породе.
Исадора хотела бы в это верить. Но Исландия — жестокий учитель.

Через несколько дней, будучи в рыбацкой деревне, она услышала тот же мотив. Мужики чинили сети и горланили песню, сплевывая табак. Исадора остановилась, прислушиваясь к словам.

«Ты видом своим на дьявола похожа, Изыди прочь, нечистая тварь! Ведь я христианин, мне честь всего дороже, А ты — порождение зла и гарь!»

Смех рыбаков резанул по ушам больнее ножа.

— Почему? — спросила Исадора, подойдя к костру. — Почему он отказал ей? Она ведь любила его.

Рыбак, старый Бьорн, посмотрел на неё как на умалишенную.

— Ты чего, девка? Она же тролль. Нехристь. Твари место в горе, а не в постели рыцаря. Так заведено.

Исадора молча развернулась и пошла прочь. Внутри неё что-то затвердело, покрылось корочкой льда. Люди пели о любви, но в их песнях для «других» всегда была припасена лишь смерть или изгнание.

Она искала понимания среди людей, но нашла лишь глупость.

***

Слухи о «ведьме из Рейкьявика» дошли до неё через Йоуна. Маргрет. Имя звучало обычно, но шёпот вокруг него был тревожным. Исадора, движимая остатками надежды найти наставницу или хотя бы равную, отправилась в соседнюю долину.

Дом Маргрет она увидела издалека. И ужаснулась.

Настоящая ведьма — это тень. Это незаметный взгляд, случайное слово, упавшая монета. Дом настоящей ведьмы ничем не отличается от соседского, разве что крыша течёт реже.

Дом Маргрет кричал. Над дверью висели пучки трав, высушенные куриные лапы и черепа ворон. Внутри пахло благовониями так сильно, что слезились глаза. В углу стояло сухое дерево, увешанное амулетами, на столе — хрустальный шар, явно купленный у заезжего шарлатана.

Сама Маргрет, пухлая девица с восторженными глазами, встретила Исадору как родную.

— О, заходи! Я чувствовала эманации твоей ауры! — воскликнула она, звеня браслетами.
Исадора села на край лавки, стараясь ничего не касаться. Она смотрела не на побрякушки, а на Карту в своей голове. И то, что она видела, пугало. Над Маргрет висело чёрное облако. Нити вероятности вокруг неё были натянуты до предела и звенели погребальным звоном.

— Я вижу будущее! — щебетала Маргрет, наливая травяной чай. — Я знаю руны! Хочешь, научу? Вот эта — на богатство, а эта — чтобы парень полюбил.

Она начертила на столе Феху и Гебо. Криво. Неправильно. Без жертвы, без понимания сути.

— Ты играешь с огнём, — тихо сказала Исадора. — Руны — это не картинки. Это ключи к дверям, которые лучше не открывать. Ты привлекаешь внимание.

— Ой, да брось! — отмахнулась Маргрет. — Людям нравится. Они несут мне яйца и шерсть. Я помогаю им верить в чудо.

— Ты помогаешь им найти козла отпущения, — жёстко ответила Исадора. — Когда у коровы пропадёт молоко или случится шторм, они придут не за чудом. Они придут за тобой.

Маргрет лишь рассмеялась. Она была доброй, глупой и абсолютно обречённой. Она играла в ведьму, как дети играют в войну, не понимая, что пули здесь настоящие.

Исадора ушла, не допив чай. Она могла бы предупредить настойчивее. Могла бы использовать Карту, чтобы отвести беду. Но цена... Цена была бы слишком высока. Спасая фальшивую ведьму, она выдала бы настоящую. Себя.
А не спасая — Исадора обречёт Маргрет на неизбежную гибель. В какой-то момент небо над долиной окрасится багровым заревом.

Исадора стояла на пороге своей землянки. Рядом сидел Йольский Кот, его глаза горели в темноте.

— Ты можешь её спасти, — заметил Кот. Это не было обвинением, просто констатация факта.

— Могу, — согласилась Исадора. Её голос был ровным, как поверхность замерзшего озера. — Но тогда на том костре буду я. А пока что — я хочу сделать ставку на её смерть.

Кот одобрительно хмыкнул.

— Ты учишься, — сказал он. — Сердце черствеет. Хорошо. Мягкое сердце в Исландии быстро промерзает и лопается.

Завтра Исадора пойдёт к Анжелике. Она не расскажет ей про Маргрет. И она никогда не расскажет ей настоящий конец песни про Херра Маннелига. В этом мире и так слишком много правды. Кому-то нужно хранить и сказки. Даже если для этого приходится заключать сделки с совестью.