Исландия не прощает слабости. Она вымораживает её ветрами, вымывает дождями, засыпает пеплом. Исадора знала это лучше многих. Ей было шестнадцать — по меркам этого времени уже женщина, по меркам её прошлой жизни — всё ещё ребёнок. Но прошлая жизнь стёрлась, оставив после себя лишь странные привычки вроде мытья рук перед едой.

Она жила на хуторе под сенью Катлы, там, где чёрная лава встречалась с серым мхом. Местные обходили это место, крестясь, но нужда — зверь пострашнее суеверий.

Вечер опускался на долину, тяжёлый и сырой. В очаге тлел торф, наполняя землянку едким, но родным запахом. На столе перед Исадорой лежали костяные кубики. Напротив неё, заполнив собой половину бадстофы, лежал Йольский Кот.

— Твой ход, маленькая ведьма, — промурлыкал он. Голос зверя звучал не в ушах, а сразу в голове, похожий на хруст наста под тяжёлой лапой.

— Ставлю улов завтрашнего утра, — Исадора крутила в пальцах игральную кость. — Против того, что у старой Хельги наконец-то скиснет молоко, а не у меня.

Кот лениво приоткрыл один глаз, в котором плескалось расплавленное золото.

— Мелко плаваешь. Сокрытый Народ любит ставки покрупнее. Но... принято.

Кости стукнули о деревянную столешницу. Выпали "Турс" и "Иса". Шип и Лёд. Плохой знак для обычного человека, но Исадора улыбнулась. В Игре важны не знаки, а то, как они лягут на Карту.

Она достала Карту Судьбы — тот самый кусок кожи, что оставила Гертруда. Чернила на ней жили своей жизнью, перетекая, как ртуть. Исадора капнула немного воды на линию, обозначающую хутор Хельги. Линия дрогнула и изогнулась. Вероятность сместилась. Завтра Хельга забудет накрыть крынку. Мелочь, но из мелочей ткётся полотно жизни.
В дверь постучали. Не когтями, как когда-то Кот, а робко, человеческой рукой.

Кот мгновенно растворился в тенях под потолком, оставив после себя лишь запах мороза и старой крови. Исадора накинула шаль и отворила. На пороге стоял Йоун Торговец. Мужчина крепкий, как дубовая бочка, но сейчас его плечи поникли, а в глазах плескался страх, который не скроешь никакой бравадой.

— Исадора... — начал он, комкая в руках шапку. — Я бы не пришёл, но... Белый Христос молчит.

— Заходи, Йоун, — она посторонилась. — Ветер нынче злой.

Йоун вошёл, опасливо косясь по углам. Он был добрым мужем. Именно он, вопреки ворчанию жены, иногда оставлял у порога Исадоры то мешок муки, то кусок вяленой акулы хаукарль. Он думал, что ведьма не знает. Ведьма знала всё.

— Сын, — выдохнул Йоун, присаживаясь на край лавки. — Эйнар. Горит уже три дня. Бабки говорят — "эльфийский выстрел", порча. Он бредит, зовёт кого-то... Я боюсь, Исадора. Он мой первенец.

Исадора посмотрела на него. В её памяти всплыли обрывки слов из другой жизни: пневмония, антибиотики, лихорадка. Здесь этих слов не знали. Здесь люди просто умирали, когда нить их жизни перерезали Норны. Или когда кто-то проигрывал их в кости.

— Веди, — сказала она коротко, беря сумку с травами и Карту.

Дом Йоуна был богатым по местным меркам: стены обшиты плавником, пол устлан свежим тростником. Но пахло здесь болезнью — сладковатым запахом гноя и пота. Эйнар, юноша лет пятнадцати, лежал в алькове. Он был бледен, как полотно, грудь ходила ходуном, вырывая из горла хриплые стоны. Мать, заплаканная женщина, при виде Исадоры вжалась в стену, прикрывая рот ладонью, но не посмела сказать ни слова.

— Всем выйти, — приказала Исадора. В её голосе прорезались стальные нотки Гертруды. — И кипятка мне. Много.

Когда они остались одни, Исадора не стала сразу поить его отварами. Она села рядом и достала Карту. То, что она увидела, заставило её холодеть. Тень Эйнара — пучок чёрных линий на карте — была похожа на растрёпанный клубок, который кто-то яростно дёргал за нити. Связи с миром живых истончились, почти порвались. Кто-то из Huldufólk — Сокрытого Народа — уже положил глаз на парня, делая ставки на время его смерти.

— Ну уж нет, — прошептала Исадора. — Сегодня банк срываю я.

Она коснулась лба юноши. Горячий, сухой.

— Эйнар, — позвала она тихо. — Эйнар, послушай меня.

Он открыл глаза. В них не было узнавания, только мутная пелена.

— Пить... — прошептал он.

Исадора знала: травы помогут телу, но чтобы спасти человека, нужно удержать его душу. Внимание — вот самая сильная магия. Искренний интерес привязывает человека к земле крепче любых цепей.

— Я дам тебе пить, — сказала она, поднося к его губам чашку с отваром ивовой коры и мёда. — Но сначала расскажи мне, куда ты ходил на прошлой неделе? К скалам?

Следующий час она провела не как ведьма, а как исповедник. Она вытягивала из него слова, заставляя цепляться сознанием за реальность. Эйнар, в полубреду, рассказывал о девушке с соседнего хутора, о том, как они с друзьями нашли выброшенное морем бревно с диковинными знаками, о мечте уплыть в Гренландию. Каждое его слово было нитью. Исадора мысленно хватала эти нити и привязывала их обратно к Карте.

Когда он затих, уснув уже спокойным сном, Исадора сделала главное. Она взяла щепотку костной муки и высыпала на Карту, прямо на узел, обозначающий Эйнара. Затем ножом для рун она прочертила новую линию, соединяющую его судьбу с долгой зимой. Линии на коже зашипели, чернила вскипели и успокоились, образовав новый, прочный узор. В углу комнаты что-то тихо дзынькнуло, словно лопнула струна. Исадора усмехнулась. Кто-то из эльфов только что проиграл ставку.

— Йоун! — позвала она. Отец влетел в комнату, едва не снеся косяк. — Он спит. Жар спадёт к утру. Корми бульоном, не давай вставать три дня.

Йоун рухнул на колени перед кроватью сына, слушая его ровное дыхание. Когда он повернулся к Исадоре, в его глазах стояли слёзы.

— Чем... чем мне отплатить тебе? У меня есть серебро, есть...

— Не нужно серебра, — Исадора чувствовала, как силы покидают её. Использование Карты выпивало её до дна, оставляя внутри звенящую пустоту. — Просто... когда в следующий раз будешь резать барана, оставь лучшие кости мне. Мне нужно для Игры.

Она вышла в холодную ночь, не дожидаясь благодарностей матери.

Дорога домой казалась бесконечной. Ноги подкашивались. Это была цена. Ты меняешь вероятность, а вероятность забирает твои силы, чтобы восстановить баланс. Вернувшись в землянку, Исадора без сил упала на шкуры. Кот сидел на прежнем месте. Перед ним лежала мёртвая мышь — жирная, полевая.

— Ты выиграла, — заметил он, не поворачивая головы. — Эту партию.

— Я спасла его, — прошептала Исадора, чувствуя, как сознание уплывает в сон.

— Ты изменила узор, — поправил Кот. — Ты украла его смерть у тех, кто её ждал. Это опасно, дитя. Но... это было красиво.

Той ночью ей снилась не прошлая жизнь. Ей снилась Карта. Весь мир был Картой. Исландия дышала линиями рек и гор, люди были светящимися точками, связанными тысячами нитей. Исадора видела, как её собственная рука, огромная и призрачная, тянется к этим нитям, перебирая их, как струны арфы.

Она проснулась с первым лучом солнца. Тело ломило, но в душе поселилось новое, странное чувство. Не страх, не тоска по дому. Азарт. Она подошла к столу. Чернила на Карте застыли. Узел судьбы Эйнара был прочен. А рядом с её собственным знаком — маленькой руной Иса — появилась новая, едва заметная линия. Линия силы.

Исадора провела пальцем по коже. — Значит, можно не только прятаться, — сказала она в пустоту. — Можно играть. И можно выигрывать.

Она посмотрела на Кота, который доедал свой завтрак.

— Ну что, пушистый. Сдавай снова. Я повышаю ставки.

Впервые за годы Исадора почувствовала, что этот чужой, холодный остров может стать не тюрьмой, а её королевством. Она ещё не знала, что за морем, во Франции, уже завязывается другой узел, который скоро потянет её нить на себя. Но сейчас это было неважно. Сейчас она победила Смерть, и вкус этой победы был слаще любого мёда.