Первое время Гертруда смотрела на девочку так, как смотрят на приблудную собаку: кормить жалко, а выгнать — примета плохая.

Они поселились на отшибе, в полуразрушенном хуторе под сенью вулкана Катла. Местные жители, суровые люди с обветренными лицами, старались обходить их жилище стороной. Для них Гертруда была völva — провидицей, чьи услуги требовались лишь в крайний час, когда молитвы Белому Христу оставались без ответа.

Исадора росла в тишине. Гертруда запрещала ей говорить о прошлом, да и само прошлое в голове девочки начало подергиваться туманом, словно сон поутру. Остались лишь образы: гуси, человек в форме, корабль, пробивающийся сквозь шторм. Но здесь, среди мха и лавы, эти воспоминания казались бредом сумасшедшего.

— Ты не отсюда, — часто ворчала Гертруда, помешивая варево в котле. — Твоя душа пахнет иначе. Железом и гарью.

Для старой ведьмы девочка была сначала обузой, потом — любопытным зверьком, и лишь спустя год — ученицей. Всё изменилось, когда Исадора впервые увидела то, что видеть не полагалось.

Это случилось в середине зимы, в Йоль. Буря выла так, что казалось, будто крышу вот-вот сорвёт. Исадора сидела у очага, перебирая камушки, когда в дверь поскреблись. Не рукой — когтями.

Гертруда напряглась, схватившись за свой посох. Дверь со скрипом отворилась, и в дом шагнуло существо, заполнившее собой всё пространство. Это был кот. Но не тот, что ловит мышей в амбаре. Этот был размером с доброго быка, его шерсть чернела, как безлунная ночь, а глаза горели расплавленным золотом. От него пахло морозом и старой кровью.
Йольский Кот. Jólakötturinn. Пожиратель тех, кто не обзавёлся новой шерстяной одеждой к празднику.

Исадора должна была закричать. Должна была спрятаться за юбку Гертруды. Вместо этого она протянула руку.

— Ты голоден? — спросила она на том странном наречии, которое Гертруда не понимала, но Кот, казалось, понял.

Зверь склонил огромную голову, и Исадора коснулась его мокрого носа. Гертруда опустила посох. Впервые за долгое время в её глазах мелькнуло что-то, похожее на уважение.

— Ты смотри, — прошептала ведьма. — Сама смерть ластится к тебе, дитя.

С той ночи обучение стало настоящим. Гертруда больше не жалела её. Уроки были жестокими. «Великая Игра», как называла её старуха, не прощала ошибок.
Основой всего была Карта. Это был не пергамент и не бумага, а кусок кожи, снятый, как подозревала Исадора, вовсе не с животного. Рисунок на нём жил. Чернила перетекали, образуя русла рек, контуры гор и скопления людей.

— Смотри сюда, — тыкала узловатым пальцем Гертруда. — Видишь этот узел? Это тинг, собрание вождей. Они думают, что решают судьбу острова. Глупцы.

Она брала щепотку костной муки и сыпала на Карту. Чернильные линии дрожали и меняли направление.

— Мы не правим ветром, Исадора. Мы лишь чуть-чуть меняем наклон паруса. Но этого достаточно, чтобы корабль разбился о скалы или пришёл в гавань.

Исадора училась быстро. Она поняла, что магия — это не вспышки света, а умение видеть нити вероятностей. Она играла в магические игры с Йольским Котом, ставя свои детские воспоминания против его удачи. И часто выигрывала.

Но чем сильнее она становилась, тем больше её ненавидели в деревне.

Конфликт назревал давно. Однажды Исадора, забывшись, напевала песню из своей прошлой жизни — странный, ритмичный мотив, совсем не похожий на тягучие исландские rímur. Проходившая мимо пастушка услышала это и в ужасе перекрестилась. А на следующий день у местного бонда скисло всё молоко, а одна из овец родила двухголового ягнёнка.
Толпа пришла на закате. Мужики с вилами и факелами — вечная классика человеческого страха, одинаковая во все времена.

— Выдайте ведьмино отродье! — кричал староста. — Она порчу наводит! Она поет на языке демонов!

Исадора сжалась в углу. Гертруда вышла на порог. Она не стала кричать или оправдываться. Она просто начала тихо напевать. Это была старая баллада, печальная и тягучая.
Голос Гертруды сплетался с ветром. В нём была такая древняя тоска, такая нечеловеческая мощь, что факелы в руках крестьян начали гаснуть один за другим, а мужество вытекало из их сердец, как вода из дырявого бурдюка.

— Уходите, — сказала Гертруда, когда песня смолкла. — Или я допою до конца. И тогда вы узнаете, что такое настоящая тьма.

Они ушли, пятясь и бормоча молитвы. Но Гертруда знала: это ненадолго.

Той же ночью к ним постучался ещё один гость.

Он выглядел как бродяга в сером плаще с низко надвинутым капюшоном. Один его глаз скрывала тень полей шляпы, другой горел мудростью и безумием. Два ворона сидели на коньке крыши, молчаливо взирая на мир.

Гертруда не поклонилась. Она налила гостю эля.

— Всеотец, — кивнула она.

— Время пришло, Гертруда, — голос Одина скрипел, как старые сосны. — Нити судьбы истончились. Фенрир грызёт цепи. Мне нужна жертва, чтобы переплести узор.

Исадора, притворившаяся спящей, видела, как вздрогнули плечи её наставницы. Гертруда, которая учила её никому не верить и всегда искать выгоду, вдруг показалась очень старой и очень усталой.

— Я любила тебя, когда была молода, — сказала ведьма. — Я служила тебе верой и правдой. Неужели этого мало?

— Для Рагнарёка мало всего, — ответил бог.

Гертруда встала. Она подошла к лежанке Исадоры, поправила шкуру, укрывавшую девочку, и положила рядом с ней свернутую в трубку Карту.

— Играй, девочка, — прошептала она едва слышно. — Играй, даже если против тебя боги. Особенно, если против тебя боги.

Она ушла с Одином в ночь, в сторону гор, где собиралась гроза.

Трижды молния ударила в пик вулкана, раскалывая небо. Грохот был таким, что дрожала земля. Исадора знала: Гертруды больше нет.

Она осталась одна. Десятилетняя ведьма в чужом краю, с живой Картой в руках и гигантским котом-людоедом, мурлыкающим у ног. В деревне её ненавидели, в прошлом её считали мертвой, а в будущем...

Исадора развернула Карту. Чернила бешено вращались, формируя новый узор. Там, в переплетении линий, она увидела смутные очертания. Фигуру мужчины-француза и... что-то огромное, похожее на тролля.

— Ну что ж, — сказала она в пустоту, вытирая злые, сухие слёзы. — Ваш ход.