В комнате повисла тишина, густая и липкая, как скисшее молоко. Пьер смотрел на Исадору с той снисходительной усмешкой, которой палач одаривает осуждённого перед ударом топора. Анжелика, огромная и растерянная, переводила взгляд с «возлюбленного» на ведьму, и в её каменных глазах начинало зарождаться понимание — страшное, разрушительное.

Но Исадора смотрела не на них. Она смотрела на Карту в своих руках.

Чернильное пятно тьмы пульсировало. Оно уже не было просто рисунком — это была гангрена, пожирающая пергамент. Линии вероятностей сплелись в удавку. Пьер победил. Не потому, что он был умнее, а потому что зло было эффективнее. Его нити были прочнее.

«Всегда есть последствия», — шептала память голосом Гертруды.

— Ты ничего не изменишь, девочка, — голос Пьера был мягким, бархатным. — Игра окончена. Сдавай карты.

Исадора подняла глаза. В них не было страха. В них была пустота человека, который стоит на краю кратера вулкана и собирается сделать шаг вперёд.

— Ты прав, француз, — сказала она тихо. — Эта партия проиграна. А значит, не имеет смысла доигрывать её по правилам.

Ее рука скользнула к поясу. Нож для рун, остро заточенный кусок метеоритного железа, лег в ладонь. Пьер дернулся, инстинктивно закрывая собой колыбель. Анжелика взревела, думая, что угрожают её «рыцарю».

Но Исадора ударила не их.

С диким, гортанным криком она вонзила нож в центр Карты — прямо в то чернильное сердце тьмы, где сплелись судьбы Европы, Исландии и этого проклятого хутора.

Она не просто резала кожу. Она резала саму ткань бытия.

— Я отменяю тебя! — закричала она, и голос её сорвался на визг, перекрывая вой ветра. — Я вырезаю тебя из мира!

Лезвие шло туго, словно сквозь живое мясо. Из разреза на Карте хлынула не кровь, а тьма — жидкая, холодная, абсолютная. Она ударила в потолок столбом черного света. Звук был таким, будто лопнула струна, натянутая через все мироздание.

Мир вывернулся наизнанку. Цвета исчезли. Звуки растянулись в бесконечный, низкий гул. Исадора видела, как лицо Пьера исказилось в гримасе ужаса, как Анжелика распадается на куски камня и пыли, как стены дома растворяются в белом тумане.

А потом — вспышка. Беззвучная и ослепительная, как рождение новой звезды.

— …И вот я ему говорю: «Ты чего стоишь, проходи!». А у него, представляете, подошвы к порогу примерзли!

Грохот смеха ударил по ушам, как пощечина.

Исадора стояла посреди комнаты. Она хватала ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. В носу все еще стоял запах озона и паленой кожи, но глаза видели… совсем другое.

Огонь в очаге горел ровно и уютно. На столах стояли кружки с элем и тарелки с дымящейся бараниной. Никакой паники. Никакой Анжелики. Никакой колыбели с плачущим младенцем.

Вокруг сидели люди — бонды с соседних хуторов, их жены. Они смеялись, хлопали друг друга по плечам. Среди них не было Мари. И не было Пьера — хищного, элегантного, опасного.

В центре внимания, размахивая кружкой, стоял мужчина. Маленький, округлый, как сдобная булочка, с копной кудрявых волос и добродушным лицом, на котором, казалось, никогда не отражалась ни одна злая мысль.

Исадора пошатнулась. Нож выпал из её ослабевших пальцев и звякнул об пол.

Смех стих. Все обернулись к ней.

— Исадора? — кудрявый мужчина улыбнулся ей так, словно увидел старого друга. — Ты чего бледная такая, дитя? Ветра наглоталась?

— Вы… — голос Исадоры дрожал. — Вы кто?

Мужчина моргнул, а затем наклонился к сидевшему рядом Гуннару — старому рыбаку, которого Исадора знала всю жизнь.

— А с ней часто такое? — прошептал он громким шепотом.

Гуннар пожал плечами, откусывая кусок вяленой рыбы:
— Она хорошая девка, но… особенная. С причудами. Ты ж знаешь, она у старой Гертруды росла.

Мужчина понимающе кивнул и снова повернулся к Исадоре, сияя радушием:
— Исадора, милая, да ты что? Эля перебрала? Меня зовут Пьер Стурлуссон. Мы же уже год как соседи! Я тебе на прошлой неделе муку привозил, помнишь?

Исадора смотрела на него, и в её голове рушились миры. Это был Пьер. Но не тот Пьер. В этом человеке не было ни капли тьмы. Никаких планов по захвату Европы. Никаких троллей. Никакой Мари, умирающей от тоски.

Она посмотрела на свои руки. В левой она всё ещё сжимала Карту. Нож валялся у ног.

— Нет… — прошептала она, пятясь к двери. — Этого не может быть. Я не могла…

— Исадора! — окликнул её «новый» Пьер, но она уже не слышала.

Она развернулась и бросилась прочь, в ночь, в холод, подальше от этого уютного, неправильного, чужого счастья.

Она бежала, не разбирая дороги, пока легкие не начали гореть огнем, а ноги не подкосились. Она упала на скамью возле своего дома — той самой землянки, где когда-то Гертруда учила её видеть невидимое.

Руки тряслись так, что она едва смогла развернуть Карту.

Луна вышла из-за туч, осветив кусок кожи мертвенно-бледным светом.

Карта была пуста.

Никаких рек. Никаких гор. Никаких чернильных линий, обозначающих судьбы людей. Никаких узлов вероятностей. Она была девственно чиста, бела, как снег, укрывший вулкан Катла. Лишь посередине, там, где Исадора нанесла удар ножом, остался крошечный, едва заметный шрам, который уже затянулся.

— Я сломала её, — прошептала Исадора, проводя пальцем по гладкой коже. — Я уничтожила магию. Гертруда была права. Я всё разрушила.

Слезы, горячие и злые, покатились по щекам. Она осталась одна. Обычная девчонка в средневековой Исландии, без защиты, без силы, без цели.

— Мр-р-р…

Звук был тихим, но он заполнил собой всё пространство, заглушив даже шум ветра.

Из тени дома вышел Йольский Кот. Он не выглядел угрожающим. Его шерсть не дыбилась, а золотые глаза смотрели не с голодом, а с какой-то древней, бесконечной усталостью и… скукой?

— Котик! — Исадора всхлипнула, потянувшись к нему, как к единственной родной душе в этом переписанном мире. — Подскажи, что случилось? Карта… она сломалась? Ты знаешь что-нибудь?

Кот лениво махнул хвостом, огибая скамейку. Он остановился напротив неё, и его огромная тень накрыла Исадору.

— Сломалась? — его голос прозвучал в голове, похожий на скрип снега. — Глупое дитя. Инструмент нельзя сломать тем, для чего он предназначен.

Он сел, обернув хвостом лапы.

— Я должен тебе сказать, что ты больше не можешь Играть, Исадора. Кр-р-рупье больше не пр-р-ринимает твоих ставок. Казино закрыто.

Сердце Исадоры упало.

— Почему? — прошептала она. — Это потому что я потеряла все свои силы? Это наказание за то, что я вмешалась в замысел богов?

Кот фыркнул. Из его пасти вырвалось облачко пара, принявшее форму черепа, который тут же развеялся.

— Наказание? Силы? Ты мыслишь как смертная. Тебе будет не интер-р-ресно играть. Понимаешь? В игре нужен азарт. Нужен риск. Нельзя играть в кости, если ты сама решаешь, какая грань выпадет, пока кубик еще в воздухе.

Исадора замерла. Смысл слов доходил до неё медленно, как рассвет полярной ночью.

— Ты хочешь сказать…

— Другие ничего не могут дать тебе в качестве выигр-р-рыша, — продолжал Кот, глядя сквозь неё. — Раньше ты просила у Судьбы подарков. Ты торговалась с вероятностью. Но теперь… Это ты — подар-р-рок. Тебе нужно дар-р-рить другим что-то новое.

Он встал и, не прощаясь, пошел в сторону гор, растворяясь в темноте. Но на границе света и тени он обернулся.

— Люди называют судьбой то, что им неподвластно, — донеслось до неё эхо его мыслей. — То, что вносит в их жизнь хаос. Одни бор-р-рются с этим, другие смиряются. Но если тебе не нужна удача, маленькая ведьма, значит, Судьба на тебя больше не влияет. А если Судьба не влияет на тебя…

— …значит, я сама стала Судьбой, — закончила за него Исадора.

Тишина вокруг стала звенящей. Воздух сгустился. Рядом со скамейкой, из вихря опавших листьев и снежной крошки, соткалась фигура.

Старик в сером плаще, с одним глазом, горящим как уголь. На его плече сидели два ворона, но теперь они молчали, склонив головы.

— Всеотец, — Исадора не встала. У неё не было сил, да и желания кланяться тоже.

Один опирался на копье Гунгнир. Он смотрел на карту в её руках с нескрываемым уважением.

— Всё так, — проскрипел бог. — Ты вырезала гниль, Исадора. Но вместе с гнилью ты вырезала и старый узор. Ты не просто изменила будущее. Ты стерла прошлое и настоящее и написала их заново, одним ударом сердца.

Он кивнул на белый пергамент.

— На Карте нет рисунков, потому что нет ничего, что было бы предрешено для тебя. Норны больше не прядут твою нить. Ты держишь ножницы. Ты держишь веретено.

— И что мне теперь делать? — спросила она, чувствуя, как страх уступает место холодному, величественному спокойствию. — Я одна. Пьер… тот Пьер исчез. Анжелики никогда не было. Моя война закончилась, даже не начавшись.

Один усмехнулся в бороду.

— Ты стала самой сильной из нас, девочка. Никто не властен над тобой. А что делать… — он пожал плечами, и этот жест был слишком человеческим для древнего бога. — Рисуй. Теперь это твой холст.

Он растворился в воздухе, оставив после себя запах озона и старой хвои.
Исадора осталась сидеть на скамейке. Она посмотрела на чистую Карту. Затем перевела взгляд на долину, где в окнах домов горел теплый свет, где жил смешной толстяк Пьер, где не было войны и ужаса.
Она провела пальцем по белой коже. Вслед за её движением на карте проступила тонкая, золотистая линия. Не черная, как раньше. Золотая.

— Ну что ж, — сказала она тихо, и уголки её губ дрогнули в улыбке. — Если казино закрыто, я открою своё.

Она была Исадорой. Ведьмой, пришедшей из другого времени. Дочерью двух миров. И теперь она знала: история не пишется богами. Она пишется теми, у кого хватает смелости взять перо. Или нож.

Она глубоко вдохнула ледяной исландский воздух. Он пах свободой.

— Ваш ход, — прошептала она в пустоту, зная, что теперь отвечать придется ей самой.